link0 link1 link2 link3 link4 link5 link6 link7 link8 link9 link10 link11 link12 link13 link14 link15 link16 link17 link18 link19 link20 link21 link22 link23 link24 link25 link26 link27 link28 link29 link30 link31 link32 link33 link34 link35 link36 link37 link38 link39 link40 link41 link42 link43 link44 link45 link46 link47 link48 link49 link50 link51 link52 link53 link54 link55 link56 link57 link58 link59 link60 link61 link62 link63 link64 link65 link66 link67 link68 link69 link70 link71 link72 link73 link74 link75 link76 link77 link78 link79 link80 link81 link82 link83 link84 link85 link86 link87 link88 link89 link90 link91 link92 link93 link94 link95 link96 link97 link98 link99 link100 link101 link102 link103 link104 link105 link106 link107 link108 link109 link110 link111 link112 link113 link114 link115 link116 link117

Интерактивная книга

От автора  |   Досье  |   Комментарии

Серов
Вадим
Васильевич


 ОГЛАВЛЕНИЕ

Приложение 6.
Почему русские не улыбаются

1.
Это первое, что замечают иностранцы при первом контакте с русскими — улыбаться друг другу у них не принято. Отсюда и их известное мнение о русских, выраженное в известных словах — gloomy Russians, то есть, «мрачные русские».
Понятно, почему это особенно бросается иностранцам с Запада. Там принято как раз обратное — принято улыбаться друг другу. Западники делают это особенно старательно там, где русские смотрят друг друга особенно «мрачно» или недружелюбно — при встрече с незнакомыми людьми.
Почему так себя ведут русские?

2.
Потому что люди ведут себя так, как им велит себя вести преобладающий тип человеческих взаимоотношений в той среде, в которой они живут.

Где живут западники?
Они живут в обществе. И там, понятно, преобладает социальный тип взаимоотношений. И западники ведут себя так, как надо в нем себя вести — демонстрируют готовность к общению и взаимодействию, доброжелательность, словом, свою социальность. Возможно, им вовсе не хочется улыбаться. Но они знают, что так надо себя вести. Так они себя и ведут. Отсюда эти неестественные и дежурные улыбки, которые порой так раздражают русского человека у иностранцев.
Но не они тут главное, а социальность, которую таким образом иностранцы демонстрируют.

Где живут русские люди?
Русские люди живет в разобществе — исторически обусловленной асоциальности.
А какой тут тип взаимоотношений преобладает?
Только тот, который и может преобладать в асоциальной среде с такой историей.
Это именно преобладающий тип отношений, которые суть отношений властвования и подчинения (насилия). Иначе быть просто не может в среде, которая состоит из «населения» и «начальства».
«Начальство» хочет властвовать и ждет подчинения от «населения». Так было прежде (прим. 1), так обстоит дело и сейчас.
И точно такие отношения властвования-подчинения преобладают внутри самого «населения». Суть их выражена известной присказкой, в «населении» и родившейся: «Ты — начальник, я — дурак, я — начальник, ты — дурак».

То есть, первый вопрос, которые подсознательно выясняют незнакомые русские люди при встрече — это вопрос власти. Первое, что они должны выяснить, кто они друг другу — кто из них старше или главнее, кто из них будет властвовать, кто подчиняться. Поскольку подчиняться не хочет никто, то их взаимная настороженность и готовность к взаимной агрессии вполне понятна.
Поэтому смотрят они друг на друга «мрачно» — реакция защитно–оборонительная.

А как назвать такой тип взаимоотношений, который исчерпывается лишь двумя вариантами — либо подчинение, либо властвование?
Иначе, как ордынством — русским массовым ордынством — его не назовешь. Что логично: каков главенствующий тип взаимоотношений, таковы и отношения, которые преобладают в широких массах. Иначе просто быть не может.
И это логично: нет никакого «ордынства власти», как нет и самой «власти».
Есть лишь русский массовый человек и его, соответственно, массовое ордынство.
Или батыйство, если вспомнить известные слова Николая Чернышевского.

Отступ. 1.
Русское массовое ордынство заметил еще он, и он же описал его. Он сделал это по-своему и своими словами, но суть подметил точно — устойчивый, наследственный и «насильственный» тип человеческих взаимоотношений, переходящих в России из поколения в поколения с самых что ни на есть Батыевых времен. Потому он и назвал его «преданием» — подобно тому, как преданием называют народные сказания, переходящие по наследству.
И звучат его слова вполне актуально. С той лишь разницей, что он говорит о «произволе», а сейчас его называют иначе — «беспределом».
Но суть, понятно, — та же самая.

Чернышевский: «Основное наше понятие, упорнейшее наше предание — то, что мы во всё вносим идею произвола. Юридические формы и личные усилия для нас кажутся бессильны и даже смешны, мы ждем всего, мы хотим всё сделать силою прихоти, бесконтрольного решения; на сознательное содействие, на самопроизвольную готовность и способность других мы не надеемся…
Каждый из нас маленький Наполеон или, лучше сказать, Батый. Но если каждый из нас Батый, то что же происходит с обществом, которое всё состоит из Батыев?»

О том же, кстати, говорил и славянофил Аксаков (которому его «филия» не мешала смотреть на народные свойства трезво): «Обязать», «принудить» — кажется у нас не только правительству, но и самому обществу чуть ли не наивернейшим способом к разрешению самых головоломных задач управления».

Кто-то, возможно. вспомнить другую известную фразу Чернышевского и увидит между ними некое «противоречие»: как же, мол, его слова о том, что «все рабы» сочетаются с этим «батыйством», о котором он же и говорит («каждый из нас Батый» и т. д.)?
Никакого противоречия — всё тут сочетается самым логичным образом. Чернышевский в обоих случаях говорит об одном и том же (прим. 2).

Как же тут людям улыбаться друг другу, если они глядя друг на друга, заранее прикидывают шансы, кем они в такой схеме отношений будут — «начальником» или «подчиненным», будут они властвовать или подчиняться?
Улыбаются те, кто считает себя равными друг другу, кто готов к равноправному диалогу, к договоренностям, к сотрудничеству и взаимодействию. Это они своей улыбкой и показывают.

А русские массовые люди — люди другой культуры, где разговаривать, договариваться и взаимодействовать не принято. Нет «договорной культуры» — не традиции договариваться о правилах взаимоотношений.
«Исторически не сложился» такой тип отношений.
«Исторически сложился» другой тип отношений — ордынский.
Потому и не улыбаются. Всё логично.

Отступ. 2. И ЭТО ОБЪЯСНЯЕТ МНОГОЕ ДРУГОЕ.
Это массовое ордынство объясняет, например, почему у русских массовых людей так плохо получается взаимодействие. А не получается потому, что не получается говорить и договариваться друг с другом. А это не выходит потому, что люди не привыкли к взаимодействию равных. Они привыкли к подчинению низших высшему. А низшим быть не хочет никто, и все хотят быть высшими.
Понятно, что в таких условиях «объединяться» и взаимодействовать практически невозможно.

Ордынство же объясняет особенности поведения иных «успешных» русских людей за границей, которые очень удивляют местных жителей, к таким особенностям не привыкших (прим. 3).

Ордынство же объясняет «проблему армейской дедовщины». И логично объясняет.
У этой «дедовщины» есть две причины.
Первая и непосредственная — асоциальность, вторая и глубинная — ордынство, когда каждый каждому — жестокий Батый, требующий себе полного подчинения. И унижения подчиненного как знака этого самого полного подчинения.
И «армия» это ордынство «модельно» показывает.
«Армия» в России (отношения между «срочниками») есть модель её ордынства.

Ордынство же объясняет такое явление, как пресловутый «административный восторг», в который обычно впадают многие русские массовые люди, стоит им только получить даже самую маленькую должность, дающую хоть самую малую власть над себе подобными (прим. 4).

Ордынство же объясняет и многое из того, что, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к «политике» и «власти», и что особенно бросаются в глаза иностранцам как характерная черта русской жизни.
Например, особенности русской школы и взаимоотношений в ней (прим. 5).
Например, привычку русских массовых людей учить друг друга — привычку, которую русские люди и сами себе толком объяснить не могут (прим. 6).
Например, обычай русских массовых людей относиться к иностранцам куда лучше, чем к своим соотечественникам (прим. 7).
И т. д. и т. п.

*

ПРИМЕЧАНИЯ
Прим. 1.

Российский император Николай Первый, по преданию, спросил однажды своего сына-наследника престола: «Чем держится Россия?». И сам же на свой вопрос ответил: «Самодержавием? Да. Законами? Нет. А вот чем, вот чем, вот чем!». И потряс кулаком перед носом наследника.

Прим. 2.

Прим. 3.
Из парижских впечатлений искусствоведа, сотрудника Русского музея Михаила Германа и его же к ним комментарии («Новая газета», № 56. 2005 г.): «Нам с женой Наташей как-то в ресторанчике пожаловался официант: «Когда приходят русские, они так странно себя ведут! Они ведут себя так, точно мы лакеи. Но мы же не лакеи…».
И Геран резюмирует: «Здесь у всех давно вошло в кровь: богатым быть хорошо. Но показывать это неприлично. А у нас… либо ты холуй, либо барин».
А что это такое? Ордынство.
Потому что весь мир человеческих взаимоотношений сводится к простой, двоичной схеме: либо ты богатый (батый), я — никто (раб), либо я — богатый (батый), ты — никто (раб).
Либо-либо.

И унижение того, кто «услужает», тут тоже имеет свою логику. Унижение тут важную роль играет — но нужно властителю для того, чтобы он полнее свою власть прочувствовал. Себя собственно властителем ощутил. И этот парижско-ресторанный случай — тут только случай, малая деталь. Как известно, «случаев» такого властвования, немыслимого без унижения подвластных, в собственно русской жизни куда больше.
Тут эти «случаи» не случаи, но правила — обычное дело. Как, скажем, обычным делом в России могут быть задержки произвольные задержки зарплаты («что чувствовали — чтобы просили») в совсем не бедных фирмах, и многое другое.
Что причиной тому, когда ясные, вроде бы, договоренности между «подчиненными начальником нарушаются именно начальников?
Договариваются обычно равные, а как высшему показать низшему, что тот ему не ровня?
Только так, только заменяя эти договоренности своим произволом.

Прим. 4.
Вот как описывает этот самый административный восторг» Достоевский, который и ввел в русский язык это выражение.
Диалог из романа Достоевского «Бесы» (ч. 1, гл. 2, IV):
«Вам... без всякого сомнения, известно... что такое значит русский администратор, говоря вообще, и что значит русский администратор внове, то есть нововыпеченный, новопоставленный... Но вряд ли могли вы узнать практически, что такое значит административный востoрг и какая именно это штука?
- Административный восторг? Не знаю, что такое.
- То есть... Vous savez, chez nous... En un mot, поставьте какую-нибудь самую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, pour vous montrer son pouvoir. «дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть...». И это у них до административного восторга доходит».
Конец цитаты.

Так почему «восторг-то», собственно?
А потому, что человек получил, наконец, возможность быть не всем и не вся подневольным, но и немножечко «батыем». Получив маленькую должность, он получил свою маленькую власть над своими соотечественниками, которые стали таким образом его неформальными подданными. И тем самым этот маленький «батый» стал себя лучше чувствовать — он хоть на йоту, но оторвался от общей массы «населения». Он реализуется в ином качестве — он стал немножко «батыем».
И потому он в «восторге».

Прим. 5.
Со стороны — многое виднее. Впечатления некоего финна от русской школы приведены в статье Виктора Светлова из Петрозаводска, опубликованной под названием «Мой друг Илка в русской школе» в «Общей газете» (№ 44. 1999 г.).
Вот отрывок оттуда: «Илка (это мужское имя) — мой друг или, во всяком случае, мой хороший знакомый. Он преподаватель социологии и психологии, а также социальный педагог; работает в обычной школе обычного финского города Котка. В Петрозаводске и вообще в России впервые.
Илке уже 45 лет, и его голову украшает солидная лысина, но любопытства, пытливости ему не занимать. Глаза Илки горят сквозь толстые стекла очков неутомимой жаждой познания. Он хочет видеть в России все и все понять. Но пока понимает мало.

[…].
Илка попросил пригласить его на педсовет в какую-нибудь школу. Я пригласил. И вот такая картина: сидит гордая, надутая директриса и много-много учителей. Директриса вызывает учителя, тот встает, робко произносит несколько слов, садится, директор его хвалит (если «двоек» не поставил) или ругает (если поставил) и вызывает следующего. Стиль, тон общения с учителями наставительно-высокомерный. За спиной у Илки сидит девушка, переводит. А Илка удивляется.

«Почему, — спрашивает потом Илка, — директор ничего не обсуждает с педагогами, не задает почти никаких вопросов, не советуется?» И мне приходится объяснять, что наш директор всегда все знает лучше своих подчиненных просто потому, что он директор. Если он начнет советоваться с подчиненными, он перестанет уважать себя.

«Но если он не знает, как решить проблему?» — продолжает недоумевать Илка. «Тогда он спросит у своего начальника, — терпеливо объясняю я, — и тот ему скажет, что делать». «Но разве у педагогов нет своего мнения? Почему они его не высказывают?» А в самом деле, почему? Поди ему объясни!

[…].
В школе, где я работаю, долгое время висело огромное объявление: «Такого-то числа в 12.00 собрание по забастовке. Профком». Илка увидел и пришел.

Собрание открыл директор. Директор сказал, что он вообще не член профсоюза и поэтому хотел бы начать с представления гостей, которых он специально пригласил: это работник министерства такая-то и работник мэрии такая-то. Обе чиновные дамы произнесли солидно большие речи на актуальные темы: о зарплате, о том, что делается для улучшения ситуации и т.п. Ясно было, что делается многое, очень многое. Потом директор попросил задавать вопросы. Одна учительница спросила, как ей жить: у нее муж тоже педагог, и есть ребенок, зарплату им не платят — дома нечего есть. Обе чиновницы страшно обиделись и сказали, что они не могут за каждого решать, как ему жить. Какая-то молодая учительница сказала, что у её мамы, учительницы-пенсионерки, — рак, он излечим, но нужны дорогие лекарства, а денег, даже когда зарплату платят регулярно, хватает только на самые необходимые продукты. Директор попросил не отклоняться от темы. Тут прозвенел звонок. За все время собрания председатель профкома не произнесла ни слова. О забастовке никто и не заикнулся.

«Почему собрание вел директор?» — спросил Илка. «Потому что он самый главный». «Но ведь это профсоюзное собрание, оно было о забастовке, значит — против директора, почему же его вел не профсоюзный лидер, а тот, против кого собрание? Зачем такие профсоюзные лидеры?» — изумляется Илка. Бывают же такие дотошные люди! «Ну, как же без профсоюза, — уже начинаю злиться я, — ведь у нас же все, «как у людей»: и права работника защищены, и профсоюзы есть».

«Права работника? — удивляется Илка. — Но разве в России работник не имеет права получать зарплату?» «Конечно, имеет! Просто денег нет». — «Но я вчера был в Министерстве, и мне сказали, что они скоро поедут в Норвегию, потом, кажется, во Францию, а потом еще куда-то». — «Правильно, на это деньги есть». — «Но выдать зарплату учителям важнее». Я уже устал отвечать. «Важнее — кому?!»

Но почему учителя не потребуют, чтобы директор и другие управленцы отчитались перед ними, показали документы, сколько есть денег, на что они расходуются, какие есть ресурсы, что делается для решения той или иной проблемы?

Объясняю, что в соответствии с нашими национальными традициями человек несет тем большую ответственность, чем ниже его должность. Скажем, учитель отвечает за обучение, воспитание, связь с семьей, состояние учебного кабинета, заполнение журнала и пр., и пр. Директор тоже за что-то отвечает перед своим начальством, но перед теми, кто ниже его по должности, он не отвечает. А тот, кто на самом верху, безответственен, как новорожденный: он не отвечает ни за что, потому что ему не перед кем отвечать.

«Но ведь такой человек развалит все дело!» — говорит Илка.
Он очень огорчен и, кажется, растерян: «Вы странные люди, и мне очень трудно вас понять».
Вскоре мой коллега и друг финский учитель Илка отбыл на родину, в город Котка. Там он будет работать в школе, читать «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына на английском языке (подарок наших чиновников) и размышлять об этой непонятной и загадочной стране России.

А через полгода я получил от Илки большое письмо. Приведу здесь лишь некоторые выдержки из него, но сначала напомню, что Илка — профессиональный психолог и социолог. Итак, он пишет:
«Дорогой Виктор! Я прочел все те монографии и исторические произведения, которые ты мне рекомендовал (зная его, уверен, что прочел он гораздо больше). Я много размышлял и пришел к выводу, что главные проблемы вашей страны ~ не экономические и политические, а психологические. И т.к. этих главных своих проблем вы не видите и не решаете, то не можете решить и всех остальных.

У вас преобладает определенный тип удобного человека. Ему надлежит быть неприхотливым в быту, терпеливым к трудностям, послушным, доверчивым. Он не должен высоко ценить себя и свою жизнь. Он должен быть смел, когда его посылают на смерть, но робок со своими начальниками. Людей другого типа, самостоятельных, независимых, ваше общество все время вытесняло: в Сибирь, в организации раскольников, в ссылки, за границу, часто их просто убивали. В результате путем многовековой психологической обработки у вас выведен новый тип людей, чтобы плохим неквалифицированным руководителям легче было ими управлять».
Конец цитаты.

Эти финские наблюдения точны — всё узнаваемо и для тех, кто ни разу не был на всяких педсоветах. Узнаваемо потому, что такие отношения между «начальником» и подчиненным в Рос существуют повсеместно. Это есть именно модель.

А способы решения проблемы, которые тот же финн в том же письме предлагает, конечно, негодны. Он многое видит, но многого же и не понимает — человек «не местный». «Пока понимает мало». Именно.
Он, в частности, пишет там о том, что надо «разработать особую социологическую государственную программу, которая ставила бы своей целью психологическую, юридическую и иную помощь людям, не умеющим вести себя в условиях свободы». Он говорит, что надо «учить их жить в условиях свободы», и т. д. и т. п. А то «пока же вашей свободой пользуются негодяи».
Конечно, «надо». Только некому делать то, что «надо» — нет субъекта социального действия (субъекта социализации) в России. В это-то и проблема. Не Олигархия же будет учить массового человека свободе?

Но наблюдения, конечно, очень показательны. Ведь что такое школа?
Школа есть прежде всего учитель жизни — учитель русской жизни. И дети здесь учат не только арифметику — в первую голову они, незаметно для себя, осваивают преобладающий тип человеческих взаимоотношений отношений в том «обществе», в котором им предстоит жить. А это — ордынская модель отношений — «начальник всегда прав», подчиненный всегда унижен («должен быть трепетен»). Здесь само это унижение имеет важное значение — это знак лояльности подчиненного по отношению к «начальнику».

И этой модели отношений детей учат сами учителя — как им и положено. И учат очень эффективно, ибо известно, что самое эффективное обучение — это обучение на личном примере.
И логика ту та же самая, что в случае с «армией»: какое «общество», такая армия», какое «общество», такая и школа. И наоборот, соответственно. Налицо резонанс.
Потому что матрица отношений везде одна и та же.